Почему в иране высокая инфляция
Перейти к содержимому

Почему в иране высокая инфляция

  • автор:

К чему приводит высокая инфляция вкупе с закрытой экономикой?

Данные по инфляции в некоторых странах: Турция = 73,1%; Иран = 52,2%; Украина = 24,6%; Эстония = 24,1%; Литва = 22,5%; Латвия- 22,0%; Венгрия = 20,7%; Нидерланды = 17,1%; Польша = 15,7%; Россия = 13,7%; Германия = 10,9%; Австрия = 10,9%; Швеция = 10,3%; США = 8,2%.

10%+ инфляция означает, что покупательная способность национальной валюты сократится вдвое за ~5 лет. Это вынуждает людей избавляться от валюты, покупая хоть что-то, что падает менее стремительно. Но что происходит если экономика закрыта и обложена санкциями, а национальная валюта при этом очень сильно обесценивается? Для ответа на этот вопрос можно обратиться к опыту Ирана.

Уже много лет инфляция в Иране находится в пределах между 30 и 50%. В иностранной валюте особо не спасешься — иранцам запрещено хранить более €10,000. Поэтому единственным способом спастись от инфляции в таких условиях становится внутренний рынок — фондовый и недвижимости. С 2015 по 2021 капитализация фондового рынка Ирана выросла с $50 миллиардов до $350 миллиардов, а рыночная оценка иранских компаний давно превысила их реальную стоимость. Каждый седьмой иранец имеет брокерский счёт и инвестирует свои деньги на Тегеранской бирже за неимением альтернатив. С 2018 по 2019 торгуемый в риалах индекс TEDPIX вырос более чем в 3 раза, превышая инфляцию. Иранский рынок за 10 лет практически не падал, что объясняется полным отсутствием нерезидентов. При этом лучшая динамика наблюдалась через год после введения санкций.

В России в случае завершения конфликта и сохранения текущего объема санкций и ограничений ЦБ для нерезидентов, при условии стремительного увеличения инфляции, скорее всего повторится иранский сценарий.

На пути страны-изгоя. Чем Россия отличается от Ирана

Президенты Росси и Ирана Владимир Путин и Ибрахим Раиси на переговорах в Тегеране, июль 2022 года

Российская экономика уже почти два года живет в чрезвычайном режиме, который определяют война и международные санкции. Судя по тому, как все развивается, этот чрезвычайный режим может растянуться на долгие годы – как в Иране, опыт которого проанализировали в своей статье ученые Института экономики РАН Наталия Смородинская и Даниил Катуков.

Структура иранской экономики не слишком отличается от российской: обе страны сильно зависят от экспорта нефти. В режиме противодействия международным ограничениям иранские власти существуют гораздо дольше российских. Американские санкции действуют с 1979 года. C 2011-го санкции, причиной которых является ядерная программа Ирана, стали по-настоящему международными – их поддержала ООН.

Анализ происходящих в Иране процессов дает возможность заглянуть в российское будущее. Тем более что предложенный экономическим блоком набор мер, направленных на противодействие санкциям, во многом повторяет создание Тегераном «экономики сопротивления».

Устойчив ли режим петрократии?

Первое, на что обращают внимание в своем тексте Смородинская и Катуков: Ирану так и не удалось уйти от сырьевой зависимости. Из-за технологических ограничений импортозамещение базируется на устаревших технологиях. В большинстве отраслей иранцы либо пытаются воспроизвести то, что когда-то умели, либо всеми правдами и неправдами завозят то оборудование, которое могут достать в рамках «параллельного импорта». О новейшем оборудовании речи нет.

Построить конкурентоспособное производство в этих условиях практически невозможно, особенно если учесть, что импортозамещение нацелено на удовлетворение довольно ограниченного внутреннего спроса, а крупные мировые производители бьются между собой за глобальный рынок. Масштабы несопоставимы. Заместить продукцию низкого и среднего уровня сложности, вроде еды и одежды, еще как-то можно. Все, что сложнее, придется продолжать закупать в рамках того же «параллельного импорта».

Отсюда следует переход ко второй группе проблем, которая связана с растущей зависимостью от «альтернативных партнеров», главным из которых и для России, и для Ирана стал Китай. Зависимость от Китая выливается в требование серьезных скидок на сырье и монопольно высокие цены на их готовую продукцию. Деваться иранским и российским компаниям некуда, приходится торговать с теми, кто соглашается, причем на их условиях. Кто-то мог питать надежды на то, что благодаря санкциям российские предприятия на китайских станках займутся той самой «реиндустриализацией», о которой столько говорилось перед войной. Опыт Ирана показывает, что на практике идет «перехват обрабатывающих производств» прагматичными восточными партнерами.

Президент ПАО

Третья группа проблем неразрывно связана с двумя первыми. Это хроническая инфляция и обесценение национальной валюты. Смородинская и Катуков подчеркивают, что основным источником инфляции служат структурные проблемы. Из-за международных ограничений экспорт сжимается, а доходы от экспорта падают еще сильнее, поскольку сокращаются не только физические объемы поставок, но и цены. Партнеры, которые закупают сырье в обход санкций, требуют скидок. Ограничения на поставки в подсанкционную страну высокотехнологичных товаров и оборудования ведут к росту издержек из-за необходимости ограничения обходить.

В связи с этим приходится выстраивать сложные финансовые и логистические схемы, которые работают лишь в ограниченный период времени – до тех пор, пока они не станут прозрачными и понятными в развитых странах. Потом приходится все начинать сначала. Все это выливается в дефицит валюты, необходимой для оплаты критически важного для экономики импорта.

Такую инфляцию и девальвацию невозможно победить повышением ставок (а именно это сегодня главный инструмент Банка России, нацеленный на обуздание цен). Попытки подавить перегретый спрос не только не помогут, но еще и могут серьезно навредить, поскольку запретительный уровень ставок по кредитам, скорее всего, приведет к сокращению объемов производства гражданской продукции, удовлетворяющей платежеспособный спрос.

Здание Центробанка России

«Убирают умных, назначают верных». Война и экономические чиновники

Сейчас главным драйвером роста российской экономики является так называемый «бюджетный стимул». По оценке авторов статьи, его совокупный размер в 2022–23 годах составил около 10% ВВП. Эта ситуация крайне уязвима и чревата «макроэкономической ловушкой». Высокая инфляция заставляет наращивать бюджетные стимулы. Главные статьи федеральных расходов – военное производство и социальные выплаты населению. В условиях роста цен даже для поддержания существующего производства оружия, боеприпасов, обмундирования и всего остального, что требуется воюющей армии, приходится платить все больше и больше.

Социальные пособия тоже все время приходится индексировать. Эти две статьи государственных расходов – основной источник инфляции. Рост финансирования только сильнее разгоняет цены. Если начать ограничивать расходы, можно свалиться в стагфляционную рецессию и рост социального недовольства. Ровно это и происходит в Иране.

Антиправительственные протесты в иранском Махабаде, 2022 год

Авторы указывают на то, что эффекты от международных санкций можно разделить на две группы. Это шоки, которые наступают непосредственно после введения тех или иных мер, и накопленные эффекты. Если шоки можно сгладить бюджетными вливаниями или административными мерами, то более длительные негативные последствия накапливаются столько времени, сколько длятся санкции. Отдельные успехи нивелируются снижением производительности и ростом структурной деформации экономики. Изоляция от развитых рынков заставляет поддерживать неэффективные и неконкурентоспособные в условиях открытой экономики производства.

У Ирана по сравнению с Россией есть два серьезных преимущества. Демографическая ситуация там радикально отличается от российской. Средний возраст почти на 10 лет ниже. Доля людей пенсионного возраста тоже ниже – в два с половиной раза. Никакого дефицита рабочих рук страна не испытывает: уровень безработицы превышает 10 процентов. Кроме того, Россия ведет полномасштабную войну, которая «перемалывает» огромное количество ресурсов (в том числе и человеческих).

Эти два обстоятельства обеспечивают гораздо более быструю структурную деформацию российской экономики, которая включает в себя перекос в пользу военно-промышленного комплекса и в ущерб гражданскому производству. Зависимость от цен на экспортируемое сырье в этих условиях повышается гораздо быстрее, а инфляционные процессы контролировать гораздо сложнее.

Триада рисков по-ирански

Опыт жизни при санкциях Ирана позволяет выявить три главные проблемы для экономики России на перспективу, считают ученые Института экономики РАН. Это стагфляция, «ловушка» бюджетного стимула и уязвимости «экономики сопротивления»

Фото: Алексей Филиппов / РИА Новости

Фото: Алексей Филиппов / РИА Новости

По сравнению с Ираном Россия остается намного более сильной и более рыночной экономикой. Но российская санкционная ситуация примечательна тем, что во многом развивается в русле иранской — и по структуре введенных Западом санкций (обе страны являются ресурсозависимыми нефтеэкспортерами), и по алгоритму сопротивления им, в частности использованию части мер, аналогичных разработанной Ираном «экономике сопротивления». Анализу иранского опыта пребывания под санкциями и тому, какие выводы из него можно сделать для России, посвящена статья специалистов Института экономики РАН Наталии Смородинской и Даниила Катукова, опубликованная в свежем номере журнала «Вестник Института экономики РАН» (РБК ознакомился с текстом). Если в Иране введение коллективных санкций в 2011 году мгновенно подорвало нефтяную отрасль, бюджет и экономику, то Россия в аналогичной ситуации 2022 года сумела отложить развертывание санкционного кризиса, заработать валютные сверхдоходы и даже повысить побочные издержки участников санкционной коалиции, отмечают авторы статьи. Но уже в 2023 году российская экономика столкнулась с рядом негативных последствий, с которыми сталкивался из-за санкций и Иран, хоть и не в таких масштабах, — сжатием нефтегазовых доходов бюджета и ослаблением макрофинансовой стабильности. В контексте иранского опыта эксперты Института экономики выделили несколько «трудно решаемых» проблем, которые могут встать перед Россией как сырьевой экономикой, когда в дальнейшем ей придется проходить «наиболее проблемную, стрессовую фазу санкционного кризиса». При этом исследователи оговариваются, что специфика российской ситуации не позволяет «проводить четкие долгосрочные параллели» с Ираном, где «функционирование экономики в режиме периодических девальваций и спадов длится больше десятилетия».

Уязвимости «экономики сопротивления»

  • невозможность уйти от «сырьевой специализации»

Из-за технологических ограничений импортозамещение приобретает регрессивный характер: в большинстве секторов оно ведется на основе устаревших технологий, за счет обратного проектирования и параллельного импорта. Кроме того, ограниченность внешнего спроса сочетается с узостью внутреннего, что не позволяет бизнесу добиться эффекта масштаба, делая нерентабельным развитие многих отраслей.

В России, как и в Иране, бизнес может частично заместить импортную продукцию низкого и среднего уровня сложности (продовольствие, одежду), причем с упрощением, но не в состоянии поднять инвестиционное импортозамещение и тем более окупить дорогостоящие вложения в новые высокотехнологичные проекты, отмечают авторы статьи.

«В итоге в нефтедобывающих странах курс на растущее импортозамещение и технологическую самодостаточность теряет перспективу — равно как и курс на наращивание несырьевого экспорта», — полагают они.

  • зависимость от «альтернативных» партнеров

Наращивание связей с альтернативными партнерами на фоне санкционных ограничений не страхует страну от потери текущих и будущих доходов, полагают Смородинская и Катуков. «Восточные партнеры могут лишь частично компенсировать разрыв связей с западными, но при этом они прагматично используют тот факт, что новые рынки нужны подсанкционной экономике больше, чем она нужна им», — указывают авторы.

Такие партнеры являются бенефициарами не только дисконтных закупочных цен, но и удорожания своих поставок, а также «перехвата перерабатывающих мощностей». Как итог — стратегическая ставка на Китай и других сильных игроков не ведет к повышению экономической устойчивости России, а оборачивается попаданием к ним в растущую зависимость, констатируют экономисты.

Россия вынуждена платить «большие премии» за доступ к китайским товарам, аналоги которых Запад запретил поставлять в Россию, утверждает экономист Института переходных экономик Банка Финляндии (BOFIT) Хели Симола в статье от 29 ноября. В первой половине 2023 года медианный рост экспортных цен Китая для России по выборке промышленных товаров оценен в 78% по сравнению с первой половиной 2021 года — против 12% для экспортных цен Китая на те же товары за тот же период для прочих стран, пишет экономист.

Россия готова сотрудничать с Китаем без ограничений, заявлял президент Владимир Путин. По прогнозу ФТС, товарооборот между двумя странами по итогам года превысит $220 млрд. За 11 месяцев 2023 года двусторонний оборот уже составил $218 млрд, сообщила таможня КНР на этой неделе.

Умелый обход санкций (включая ведение внешнеторговых расчетов в валюте страны-партнера) не избавляет экономику от обесценения национальной валюты и хронически высокой инфляции, указывают эксперты Института экономики. Инфляция будет вызвана структурными дисбалансами — в частности, сжатием экспорта, санкционным удорожанием затрат, нехваткой твердой валюты для оплаты критического западного импорта. При этом такую инфляцию невозможно обуздать ужесточением монетарной политики, даже если увеличить ключевую ставку до двузначного уровня, — здесь требуется устранение самих структурных проблем, а не подавление перегретого спроса, как при классических кризисах, предупреждают авторы.

Как Иран противопоставил санкциям «экономику сопротивления»

Иран находится под санкциями США уже пятое десятилетие (с 1979 года), а с 2011 года он подпал под коллективные санкции США, ЕС и ООН, призванные побудить его отказаться от использования ядерной программы в военных целях. Пакет секторальных санкций против Ирана содержит три типовые группы запретов: экспортное эмбарго (запрет на импорт из Ирана нефти и продукции других базовых отраслей), импортное эмбарго (запрет на поставки в Иран передовых технологий, нефтегазового оборудования, западных материалов и компонентов) и жесткие финансовые ограничения (отключение банков от системы SWIFT, почти полная заморозка валютных резервов ЦБ и т.д.).

Если бы не санкции, иранская экономика в период 1989–2019 годов росла бы в среднем на 4–5% в год по сравнению с фактическим ростом на 3%, оценивали исследователи Мохаммад Хашем Песаран (Кембридж) и Дарио Лаудати (Университет Южной Калифорнии) в работе 2022 года.

За годы пребывания под санкциями Иран наработал богатый опыт, указывают экономисты Института экономики РАН. Так, в 2014 году он оформил эти усилия в виде доктрины — «экономика сопротивления». Одним из ключевых ее приоритетов стало высвобождение бюджета из зависимости от экспорта сырой нефти, другим — замещение значимого инвестиционного импорта и развитие инноваций.

Санкции повлекли за собой ряд положительных последствий для иранской экономики, указывают Песаран и Лаудати. «В начале санкций иранская экономика была так же сильно зависима от нефтяного экспорта, как страны вроде Саудовской Аравии. Ограничение нефтяного экспорта на протяжении сравнительно долгого периода привело к важным структурным трансформациям экономики Ирана с существенным ростом ненефтяного экспорта (нефтехимия, легкая промышленность, сельскохозяйственные товары)», — пишут они. Кроме того, именно санкции США, по-видимому, частично имели результатом быстрый рост компаний, ориентированных на экономику знаний, в Иране за последнее десятилетие.

Пример Ирана показал, что санкционный кризис имеет двухфазную структуру: непосредственные эффекты в виде внезапных шоков и долгосрочные накопительные эффекты, которые усиливают структурные деформации и разрушают производственную базу.

«Если шоки могут быть в той или иной мере смягчены и абсорбированы мерами антикризисной политики, то накопительные эффекты санкционного стресса лишены реальных инструментов противодействия — они длятся столько, сколько длятся санкции», — отмечают авторы из Института экономики РАН.

Даже при облегченном прохождении шоков и ускоренном выходе из первоначальной рецессии, как это удалось сделать России, экономика продолжает пребывать в изоляции от глобальных рынков, испытывая стресс от роста затрат, накопления деформаций и падения производительности. «Локальные успехи» отдельных фирм нивелируются сужением производственных возможностей других, и это не позволяет добиться устойчивого роста всей экономики. Все это приводит к рискам стагфляции — стагнации в условиях инфляции.

Если в Иране стагфляционный тренд выражается в повышенной волатильности динамики ВВП, то в России ее амплитуда будет более сглаженной, но «тренд застоя с негативной траекторией» в сочетании с высокой инфляцией сохранится, прогнозируют экономисты.

По прогнозу Минэкономразвития, в 2024–2026 годах ВВП России будет увеличиваться на 2,5–2,7% ежегодно. Инфляция в 2024 году после 7,5% по итогам этого снизится до 4,5%, а в последующие два года — до 4%, ожидают в ведомстве. Согласно макроопросу ЦБ, ожидаемые средние темпы роста потенциального ВВП России на горизонте 2027–2031 годов составят 1,5%.

«Ловушка» бюджетного стимула

В условиях системных санкций главным драйвером роста экономики остается государственный спрос (в виде государственных заказов, закупок и инвестиций), отмечают авторы статьи. В 2022–2023 годах совокупный размер бюджетного импульса в экономике России составил порядка 10% ВВП, оценивал Минфин.

«Длительная опора экономики исключительно на бюджетный стимул крайне уязвима», — говорится в статье. Во-первых, она ведет к разбалансированному росту: инвестиции и ресурсы перераспределяются в пользу одних агентов (секторов, предприятий, социальных групп) за счет других. Во-вторых, возможности расширения бюджетных расходов упираются в проблему санкционного сжатия доходов.

Кроме того, возникает макроэкономическая ловушка, способная дестабилизировать экономику и государственные финансы изнутри, полагают Смородинская и Катуков. С одной стороны, высокая инфляция требует наращивания бюджетных расходов для стимулирования экономического роста, что разгоняет рост цен еще сильнее. С другой — попытки ограничить увеличение расходов (например, путем отказа от субсидирования цен или прямых выплат населению) чреваты срывом в стагфляционную рецессию и подъемом социального недовольства, как в Иране.

Концентрация ресурсов в сфере военно-промышленного комплекса не ведет к равноценному подъему гражданских секторов, что формирует разнонаправленную восстановительную динамику в разрезе отраслей и регионов, тем самым в экономике возникают дополнительные дисбалансы, усугубляющие санкционные деформации, добавляют авторы.

Тот факт, что экономика России смещается в милитаризованную зону, в которой перестает работать рынок и начинают действовать совершенно другие стимулы, цели и задачи, является самой большой угрозой на сегодняшний день, полагает директор Центра исследования экономической политики экономического факультета МГУ Олег Буклемишев.

«Все больше ресурсов и активности направляются в сферу, не связанную с рынком, производством востребованных им продуктов. В этих условиях экономика утрачивает рецепторы и верные стимулы. Отсюда, я полагаю, угроз значительно больше, чем в макроэкономических эффектах, описанных в статье», — считает он.

Расходы федерального бюджета по разделу «Национальная оборона» в 2024 году составят рекордные 10,7 трлн руб., или 6% ВВП, следовало из проекта бюджета, принятого в первом чтении. Во втором чтении расходы были несколько пересмотрены, но актуальных данных по планируемым общим расходам на национальную оборону на данный момент нет.

Примеры ЮАР и Венесуэлы

Наиболее близким по условиям примером для сегодняшней России выглядит не Иран, а ЮАР в 1980–1990-х годах, полагает директор группы суверенных и региональных рейтингов АКРА Дмитрий Куликов. Тогда страна столкнулась с сильными ограничениями импорта из ЕС, США, Японии и ряда других стран, средними по силе ограничениями экспорта в крупнейших товарных категориях и уходом транснациональных компаний. Кроме того, эксперт привел в пример Венесуэлу, в отношении которой начиная с 2014 года вводились меры по заморозке активов ЦБ и банков, а также ограничения на импорт оружия из ЕС.

Как и Россия, перечисленные страны в начале ограничений относились к группе государств со средними доходами (40–80-е места по ВВП на душу населения по паритету покупательной способности (ППС) в соответствующем году) и были относительно слабо открыты для внешней торговли (внешнеторговый оборот — 30–40% ВВП), указывает Куликов. При этом по сравнению с рассматриваемыми странами Россия к началу санкционных ограничений имела более диверсифицированную промышленность и более крупную экономику (в два—семь раз), а также была в большей мере обеспечена природными ресурсами и продовольствием. Однако известно, добавляет Куликов, что при наличии элементов эмбарго одним из следствий является снижение конкуренции на внутренних рынках.

Кроме того, отечественная экономика перед введением ограничений не имела перспектив реализации демографического дивиденда (вклад сдвигов в доле трудоспособного населения в прирост ВВП. — РБК) для поддержки роста, а скорость введения большинства жестких санкций в случае России была существенно выше (заняло несколько месяцев, а не лет). «Релевантность имеющихся примеров ограниченная», — заключает эксперт АКРА.

40 лет санкций: как Иран переживает экономическую блокаду Запада

Инфляция, ВВП, доходы населения и другая статистика в 13 графиках

Исламская революция 1979 года положила начало длительному периоду санкций против Ирана. Наиболее масштабный этап начался в 2006 году.

На волнах санкций

До 22 февраля 2022 года Иран был мировым лидером по числу компаний и физлиц, оказавшихся под санкциями. Ограничения принимались волнами в течение последних 40 лет, большинство — Соединенными Штатами.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

В 2006–2010 годах ООН ввела запрет на оружейный экспорт, ввоз ядерных материалов и оборудования для ядерной промышленности. В 2010–2012 годах санкции ударили по нефтяному и финансовому секторам, что привело почти к полной изоляции Ирана от мировой финансово-экономической системы. За 2012–2021 годы среднегодовой рост ВВП составил всего 0,58%.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

В 2015 году Иран и страны «шестерки» (США, Франция, Великобритания, Германия, Китай и Россия) достигли соглашения по ограничению иранской ядерной программы (Совместный всеобъемлющий план действий) в обмен на отмену санкций. Следствие — экономический рост в 2016 и 2017 годах.

Однако уже в 2018 году президент США Дональд Трамп вышел из соглашения и ввел дополнительные ограничения в рамках политики «максимального давления». Под действие санкций попали экспортные поставки иранской нефти, а также более 700 банков, компаний и физлиц.

Несмотря на «передышку» в 2016 и 2017 годах и постепенное восстановление экономики в последние два года (благодаря адаптации к санкциям производственного сектора), ВВП Ирана на душу населения за 2012–2020 годы снизился почти на 70%, до $2400 тыс.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Бывший нефтяной кормилец

Самым трудным для Ирана стал 2012 год, когда Европа присоединилась к американскому нефтяному эмбарго. Давление на энергетический сектор сыграло решающую роль в сокращении ВВП.

Иран — третья страна в мире по величине запасов нефти. До санкций ее экспорт составлял 80% дохода и до 60% поступлений в бюджет. Менее чем за год экспортные доходы сократились на 60%. С 2012 года экспорт нефти сократился более чем в четыре раза, упав до минимума после выхода США из ядерной сделки в 2018 году.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Экспорт был перенаправлен в Азию, преимущественно в Китай, который стал для Ирана главным торговым партнером. Торговые санкции привели к росту контрабанды, самый простой способ которой — фальсификация сопроводительных документов, выдающих иранскую нефть за чью-либо еще, часто иракскую.

Экспорт и импорт товаров и услуг также резко упали после повторного введения санкций. Помимо нефти под ограничения попал экспорт промышленных металлов — крупный источник доходов. По оценкам МВФ, торговый дефицит Ирана в 2020 году составил $3,45 млрд.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Риальный удар

С начала ввода многосторонних санкций инфляция по итогам года опускалась ниже двузначных чисел лишь дважды — после соглашения СВПД в 2015 году. С новой волной санкций в 2018 году инфляция дважды приближалась к 50%.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Причина гиперинфляции — слабый риал, на который давят международные ограничения в отношении иранского ЦБ. После введения санкций администрацией Дональда Трампа он сохранил доступ лишь к 10% международных резервов: в 2018 году в распоряжении ЦБ было $122,5 млрд, в 2020-м — $12,4 млрд.

Рыночный курс валюты (около 250 тыс. риалов за доллар США) почти в шесть раз превышает официальный курс ЦБ, который используется в основном для закупки жизненно важных товаров — еды и медикаментов.

Из-за девальвации и инфляции в 2020 году была проведена деноминация, заменившая риал на томан — новую нацвалюту: 1 томан равен 10 тыс. риалов. Несмотря на дефицит валюты, в стране сохранен ее оборот: доллар и евро можно купить по рыночной цене.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

После отключения SWIFT в 2012 году иранцы стали активно использовать для расчетов банки ОАЭ, Турции, Ирака, Тайваня. Карты Visa и MasterCard были заменены внутренней расчетной системой Shetab.

Обрела второе дыхание, став альтернативным методом трансграничных расчетов, средневековая хавала (в пер. с араб.— «передача») — неформальная ближневосточная финансово-расчетная система на основе взаимозачета требований и обязательств между брокерами. Сформировавшаяся задолго до появления западной банковской системы, хавала сегодня состоит из нескольких тысяч брокеров во всем мире, ее ежегодный оборот оценивается в более $100 млрд.

Треть за чертой бедности

Минимальная зарплата в Иране растет гораздо медленнее, чем инфляция. На 2022 финансовый год правительство установило ее в размере, эквивалентном примерно $200, в то время как потребительская корзина товаров первой необходимости — вдвое дороже.

При этом около 10 млн работающих (40% рабочей силы) заняты в неформальном секторе и не получают даже минимальной зарплаты. В 2020 году примерно треть иранцев жили за чертой бедности.

Более 42 млн человек в стране с населением 85 млн зарегистрированы в Государственной организации социального обеспечения и получают страховые выплаты и пенсии.

С 2012 года среднегодовые расходы домохозяйств на хлеб увеличились в два раза, на мясо — в три, на молоко — в четыре.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Одной из основных проблем называют резкую нехватку медикаментов — от дефицита жизненно важных лекарств для пациентов с эпилепсией до ограниченности химиотерапии для больных раком. По данным Статистического центра Ирана, с 2002 года расходы на медицинские услуги в стране выросли в 25 раз.

Гуманитарный кризис оказался настолько серьезным, что европейские страны в 2019 году создали специальный механизм INSTEX (клиринговая палата, облегчающая обмен платежами), чтобы законно торговать с иранской стороной, не опасаясь санкций США.

Меньше счастья и образования

В Индексе человеческого развития ООН, который ежегодно рассчитывает уровень жизни, образованность и долголетие населения, страна занимает 70-е место из 189, в Международном индексе счастья — 116-е место из 146.

В Индексе качества жизни, разработанном английской компанией EIU, Иран занимает предпоследнее 86-е место, последнее — Нигерия.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

По данным ЮНЕСКО за 2020 год, высшее образование есть почти у 60% жителей страны — против 50% в 2011 году и 73% в 2015 году, после которого доля стала снижаться. Уровень грамотности среди 15–24-летних составляет 98,1%, среди людей 65 лет и старше — менее 37%. Ожидаемая продолжительность жизни на 2020 год — 77 лет.

За неимением инвестиций

Уход многих зарубежных компаний привел к активному развитию отдельных отраслей: нефтепереработка и нефтехимия, фармацевтика, автопром. Однако это развитие ограничено отсутствием доступа к западным технологиям. Главным поставщиком технологий стал Китай.

Приток иностранных инвестиций наблюдался до экономической блокады в 2012 году и после соглашения СВПД в 2015 году.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

На авторынке доминируют местные госкомпании Saipa и Iran Khodro. Iran Khodro — крупнейший автопроизводитель на всем Среднем и Ближнем Востоке. Основные импортеры — Азербайджан, Китай, ОАЭ, Египет.

Большой проблемой является устаревший авиапарк, который из-за санкций Иран не может обновить. В 2021 году флот национального авиаперевозчика Iran Air состоял всего из 38 самолетов, средний возраст которых 18,5 года.

Безработица в стране росла в первые годы ограничений. Пик пришелся на 2010 год, когда Совбез ООН принял очередную санкционную резолюцию.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

В целом Иран сохранил рыночную экономику, не превратившись в «плановое хозяйство». Доля малого и среднего бизнеса в ВВП — 20%, он обеспечивает 45% рабочих мест в реальном секторе. В рейтинге легкости ведения бизнеса, составляемом Всемирным банком, страна занимает 127-е место из 190.

Цифровое клонирование

Санкции привели к тому, что в стране возник собственный интернет — National Information Network, а также появились местные аналоги многих популярных западных сервисов. Вместо YouTube — Aparat, вместо Facebook — Cloob, вместо eBay — Esam.

Google Play в стране не заблокирован в отличие от App Store, однако многие продукты там недоступны. Местный аналог — разработанная в 2011 году платформа Cafe Bazaar. Магазин является третьим крупнейшим рынком игр на Ближнем Востоке и 30-м в мире с объемом $475 млн за год. С платформой работает более 20 тыс. разработчиков со всего мира.

Смартфоны есть у 69 млн иранцев (при населении 85 млн). Из них 12 млн владеют iPhone. Официально они не поставляются в Иран, но ввозятся в страну из других стран. 55 млн пользуются смартфонами с платформой Android, более половины произведены Samsung.

Страна инвесторов

Фондовый рынок — один из немногих способов для иранцев защититься от гиперинфляции. C 2017 по 2021 год его капитализация в местной валюте выросла в 15 раз. В 2022 году она составляет $1,2 трлн (по официальному курсу).

В 2011 году счета на бирже имели 4,5 млн иранцев, к концу 2020 года таких стало 50 млн.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

В середине нулевых годов более половины населения в ходе приватизации госкомпаний получили так называемые акции справедливости. На бирже ими торговать было нельзя. В 2020 году аятолла Хаменеи снял этот запрет, в результате на фондовом рынке оказались десятки миллионов новых инвесторов.

В 2020 году количество людей с активами более $1 млн в Иране выросло на 21,6% (при среднем по миру росте в 6,3%). Впрочем, многие эксперты отмечают, что природа роста фондового рынка носит спекулятивный характер.

Туристический бум

Изменения в иранской экономике повлияли на развитие туризма. До ужесточения многосторонних санкций путешествия в Иран были доступны исключительно обеспеченным людям, сегодня отдохнуть там могут и обладатели среднего дохода. При этом до 2018 года самим иранцам было дешевле провести отпуск за границей, чем в своей стране.

До пандемии коронавируса вклад туристической индустрии в ВВП Ирана составлял 10,4%. В 2019 году Иран посетило 7,8 млн туристов (на 52,5% больше, чем в 2018 году). Основными причинами ажиотажа называли значительный объем инвестиций в этот сектор, выдачу электронных виз и безвизовый режим для отдельных стран.

Основные туристические направления Ирана как на выезд, так и на въезд — ближайшие страны Западно-Азиатского региона — Турция и Ирак.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *